ИСКУССТВО

ЗНАНИЕ

А  Б  В  Г  Д  Е  Ж  З  И  Й  К  Л  М  Н  О  П  Р  С  Т  У  Ф  Х  Ц  Ч  Ш  Щ  Э  Ю  Я  AZ

Бейкер Джеймс Роберт

Инжектором втиснутые сны


 

На этой странице выложена электронная книга Инжектором втиснутые сны автора, которого зовут Бейкер Джеймс Роберт. В электроннной библиотеке LitKafe.Ru можно скачать бесплатно книгу Инжектором втиснутые сны или читать онлайн книгу Бейкер Джеймс Роберт - Инжектором втиснутые сны без регистрации и без СМС.

Размер архива с книгой Инжектором втиснутые сны равен 342.8 KB

Инжектором втиснутые сны - Бейкер Джеймс Роберт => скачать бесплатно электронную книгу



OCR Busya
«Джеймс Роберт Бейкер «Инжектором втиснутые сны», серия «Альтернатива»»: ACT, Адаптек; Москва; 2007
ISBN 5-17-040219-8
Аннотация
«Инжектором втиснутые сны» – культовая классика, основанная на истории легендарного продюсера Фила Спектора.
Популярный ди-джей Скотт Кокрейн влюбляется, как мальчишка, в женщину, внешне необычайно похожую на его первую девушку, пропавшую без вести двадцать лет назад.
Бывшая звезда женской рок-группы Stingrays, а ныне жена культового рок-композитора 60-х Денниса Контрелла, прозванного Вагнером поп-музыки, последние двадцать лет живет в особняке со своим мужем в Лос-Анджелесе, отгородившись от всего мира. Их связывают сложные напряженные отношения, в которые оказывается втянут Скотт. Перед ним постепенно раскрываются зловещие тайны чужой семьи, причудливо переплетенные с его собственной судьбой – вплоть до окрашенной трагизмом развязки.
Джеймс Роберт Бейкер
Инжектором втиснутые сны
Ты была для меня горной вершиной,
Ты была для меня высочайшим пиком,
Ты была для меня – всем,
Что я имел, но не смог сохранить.
Лу Рид , «Pale Blue Eyes»

1
И вот я вижу на треснутом лице «принцессы Грейс», на своих часах, что сейчас четыре утра, и вокруг, насколько мое аэродинамическое зрение позволяет мне рассмотреть, лежит сияющий некрополис Города Ангелов.
Знаете, мальчики-девочки, из моей пуленепробиваемой стеклянной гробницы здесь, на восемнадцатом этаже высотки на углу Сансет и Вайн Тауэр открывается такой вид! В хороший день на востоке виден Пико-Ривера, а в жаркую ясную ночь, вот как сегодня, отсюда можно разглядеть груду из десятка машин на четыреста пятой трассе, в пригороде Сан-Диего. У меня здесь тоже жара, зато нет никакой аварии. Я тут задыхаюсь в своем аквариуме, под сводом из листового стекла; тону в озере собственного истинно мужского пота. Я раздет до поистрепавшегося бандажа для мошонки «Солдат Удачи», мой твердокаменный мелгибсоновский торс отражает мягкий янтарный свет, моя золотистая кожа блестит, как член только что из дырки, – а все потому, что я не позволил себя превратить в секс-объект мужского пола. Вот почему кондиционер у меня сегодня не работает. Нет, он не сломался, тут гадство покруче. Его программируют на отключение в полночь, и это – зная, что следующие шесть часов мне предстоит сидеть здесь, как в клетке, имея при себе только бутылку доисторического «Gatorade» и полдюжины теплого «Coors».
А все потому, что я не позволяю обертывать свои мощные бицепсы целлофаном. Потому что не даю запродать мой рельефный живот компании «Маттель».
Потому что никогда не появлюсь голым, во всем блеске эрекции, в ряде так называемых «журналов для женщин». Потому что не лягу в постель с влиятельной бабой шестидесяти лет из Палм-Спрингс. И еще потому что я никогда не буду делать из песен бижутерию вроде той, с которой приходили ко мне «Disco Duck».
Они показали мне слова одной песни, предлагали заняться ею. Называлась она «Post New Wave Nouveau Rock Frog».
Сказали, что эта песня вмиг сделает меня миллионером. Что она пойдет нарасхват на каждом углу по всей Южной Калифорнии – и это только поначалу. Сегодня – Оранжевый округ, завтра – Небраска.
Я смогу вести танцевальные вечера на ранчо в Санта-Барбаре, обзаведусь плейбойским самолетом, я буду как Джонни и Мерв, попаду в журналы «Пипл» и «Роллинг Стоун», выпущу книгу о диете рок-н-рольщиков, затею череду походов по борделям, буду одобрять презервативы и право разврата для настоящих самцов, мне придется нанять целое отделение головорезов, чтобы не подпускали ко мне вопящих в экстазе соплюшек. Я поднимусь над вселенной, несчастный и одинокий – и мне будет плевать на это из вечного кайфа от лучшей в мире наркоты. И все, что мне надо было сделать для этого – подписаться на утреннюю программу «для тех, кто едет на работу», с шести до десяти утра, пять дней в неделю. Ну, по существу, нет ничего плохого в этом времени суток, если только ты не вампир, а я, несмотря на подсохшую кровь на усах, не таков. Нет, когда я заканчиваю работу на рассвете, все у меня точно так же, как у всех – люблю расслабиться. Так что в то время, когда большинство почесывает у себя в паху, глядя на Джейн Поли, я трахаюсь с парочкой страстных сиамских близняшек, сращенных боком. В то время, как инженеры корпорации TRW ползут на своих «субару» в плотном потоке машин, меня можно обнаружить нагишом, в вихлявом танце с принцессой Убанги – мозги отключены, любовный ступор. За эти примерно десять лет в качестве ди-джея с рок-радио мои привычки давно устоялись. Кобеля на случке новым трюкам не выучишь. Хотя именно это они и хотели сделать, мальчики-девочки. Вышвырнуть меня из моего склепа, сорвать с меня темные очки «Балорама», накачать до ушей риталином и заставить пялиться на восход солнца. Потом мне урежут всякую возможность перепихнуться, сбреют мою байкеровскую эспаньолку и пригласят пластического хирурга, чтоб он переделывал мне лицо и зубы, пока я не стану копией Арта Линклеттера времен «Хаус Парти». Потом меня затянут в костюмчик двойной вязки федерально-синего цвета в стиле Джимми Суоггарта, придушат галстуком от Джорджа Уоллеса, зальют мне в глотку обжигающий кофе, а потом подсунут к моей раскрасневшейся роже микрофон и заставят вещать голосом Уинка Мартиндейла: «А сейчас – еще одна чудесная песня в исполнении Оливии Ньютон-Джон». Да-да, так и будет. Мозги мои запекли бы в СВЧ, яйца пустили бы на кулинарные изыски, а сердце мое корчилось бы, как ребенок в картонной коробке на кратчайшем пути до автострады Вентура. Я бы слушал только пять песен, четыре из них – Барри Манилова.
Все изгибы и витки, эклектичные скольжения должны были сгинуть навеки, остаться в прошлом. Как и эти ночи, в которые я тянусь к вам по радиоволнам, беру вас за руки и отправляюсь с вами в путешествие – от Литтл Ричарда до Брайна Ферри, от «Marvelettes» до «Shriekback», от Аннетт до «Sex Donkeys», от Бартока до Тины Тернер, от Пэтси Клайн до «Public Image» – все это должно было исчезнуть, как унесенная ветром красавица с Юга, как белокурая голова богини секса в «линкольне», купленном в складчину; как мечты моей бывшей жены о Четвертом Рейхе.
Спасение мое пришло в последнюю минуту. Ответа «нет» от меня не принимали. Выбор был прост – соглашаться или быть навеки сосланным подальше от вещательных каналов Лос-Анджелеса, крутить полинезийские мелодии в Арканзасе. Но после моего призыва на прошлой неделе вы пришли мне на помощь и спасли меня несметным количеством откликов. Мусоровозы устроили затор у офисов KRUF и погребли новоявленного военного преступника, нашего менеджера, под тоннами писем и порнографических открыток. Многое из рассказанного вами было по-настоящему трогательно. Вы открывали нам свои сердца, и результаты размазаны сейчас передо мной по всему столу. Вроде вот этого письма на обороте гарантийного талона «Смит и Вессон». Здесь написано: «Дорогой Скотт! Я несовершеннолетняя психопатка с перепадами настроения и излишним весом, которая всю жизнь мечтала убить своих родителей. Как-то ночью я стояла над спящим отцом-мужланом с бутылкой серной кислоты, и тут из его радиочасов раздался твой голос, и он прямо облизал мои твердокаменные соски – один, потом другой. Я была так потрясена, что швырнула бутылку с кислотой в радио, пощадив таким образом отца. С той поры я уже прошла лоботомию, а сейчас меня содержат в исправительном заведении для склонных к жестокости девочек в Техачайпае. Все, что я хочу – поблагодарить тебя за то, что ты изменил всю мою жизнь. Ночь – зловещее время, Скотт, и я точно знаю, что ты меняешь намерения многих людей, хотя даже не знаешь о них. Если тебя переведут на дневное время, просто зайди через недельку к коронеру и узнай – наверняка количество расчлененных и изувеченных будет выше крыши». Подпись «Пегги». Что ж, Пегги, думаю, об этом и не скажешь лучше, чем ты написала. Когда вчера вечером я прочел твое письмо, во всем огромном лабиринте здания KRUF ни один человек не смог удержаться от слез. И я получил просто груду писем от таких же людей, как ты, Пегги. Больные затворники. Я и не знал, что среди вас столько больных затворников. Вот письмо от близнецов из Эль-Монте, с 1955 года прикованных к аппаратам для искусственного дыхания: «Скотт, мы живы лишь надеждой услышать от тебя «Lady of Spain» в исполнении Тони Мартина. Больше никто ее уже не ставит». Подпись – «Элмо и Элмер». Парни, сейчас дам команду, и все будет. А вот открытки от жертв и больных. Мне и в голову не приходило, что их столько. Люди, страдающие болезнями, о которых я никогда не слышал, и они хотят напоследок послушать «Kashmire».
Мы получили письма от самых разных людей. Республиканцев, демократов. Сирийцев. Вот толстый конверт от ИРА, его вскрыть пока еще не рискнули. Нам пишут богачи, бедняки, те девушки, что шлют свои фотографии в журнал «Хастлер», и те, которые никогда этого не делали. До сих пор я не знал по-настоящему, кто вы. Я обычно представлял себе, ну, там, уборщицу, которая оттирает «Уиндексом» помаду с офисного кресла босса, или парочку камбоджийцев в задней комнате «Уинчелла», или проститутку с краденым магнитофоном на улице Юкка. Но по правде говоря, я и не думал, что вы такие разные. Вроде вот этого – аппетитный почерк на бланке Белого Дома: «Держись!», подпись «Нэнси».
И вот буквально следующее письмо – фотография компании девчонок на фоне опеля «фронтера». На ней написано: «Только не ставь ничего из «White Album»!» – написано здесь. И внизу: «Просто шутка. Все круто!». Подпись «Сэди» зачеркнута и милым приятным почерком вписано «Сьюзен». Ну кто может остаться равнодушным к такому?
Так что, похоже, я спасен, я избавлен – тобой, мой слушатель, мириадами твоих ипостасей. Знаешь, это греет душу и подогревает промежность – знание того, что я не одинок в этой ночи. Ага, прямо сейчас мне очень даже хорошо. Знаешь, я уверен – все в порядке. Только вот что-то не могу угомониться. Жарко, я в поту, у меня стоит вовсю, а пойти некуда. Похоже, пора спуститься и выпинать отсюда кое-кого – может, именно самого себя. Хочу обоссать весь этот статус-кво, хочу заставить мать рыдать, а старика своего загнать в дерьмо, хочу, чтоб все эти приличные люди от тошнотного омерзения прятали глаза, хочу видеть, как приближаются красные мигалки, хочу слышать вопли сирен! Хочу отправиться в смертный поход, мальчики-девочки! Вышибить себе мозги и предать их огню; и десять дней кряду обкалываться, мотаясь от витых кайфовых куполов Беверли-Хиллз до декадентских греховных притонов с травкой в Зума-Бич. Хочу выбраться на оргию необузданных самоубийств, хочу нарисовать свою звезду кровью на тротуаре. Хочу лунной ночью носиться на машине без тормозов. Хочу воткнуться на своем шевроле «Z-28» в бетонную стену на скорости сто сорок миль, хочу пропустить все «инструкции по эксплуатации» сквозь озоновое пожарище в финале забега по беленькому на пару с Богом, мой смертный поход, я буду в пути до рассвета. И чтобы все крутилось, катилось, как тяжелый грузовик «мак» на площадку, где играют аутичные детишки – вот шедевр эпического трэша, извращенно классическая девичья группа 1963 года. Настоящий смертный поход безумного мозга Денниса Контрелла. Кто-то из вас сейчас глупо улыбнулся, вспомнив этот бриллиант. Кто-то, может, съежился в страхе и хочет все позабыть. С вами Скотт Кокрэн, племенной мачо-суперпроизводитель, мужефеминист и неизлечимый шизофреник. Вы слушаете «Радио Нуар» и звуки сумасшедшей смерти – группа «Beehives», композиция «Ангел с хайвея». Получите, девочки, сбоку или с любой стороны. Бьем по газам – и пошло все в жопу!
Ставлю поцарапанную пластинку «Beehives», бруклиноидные голоса трех девиц, надтреснутые, как тормоза в подземке. Сказка начинается добродушной пикировкой девчонок, грубоватая вариация в стиле, доведенном до совершенства «Shangri Las».
«Э, Шарон, да ты никак носишь кольцо этого Подонка?» – «Ну, в общем…» – «Так значит, он тебя вчера пальцем выебал в своей тачке?» – «Ну, грудь я ему дала потискать, но между ног не пустила». Ладно, ладно, я немного утрирую. «Да, а говорят, ты сваливаешь с ним сегодня?» – «Угу, на его машине поедем. Шины у него – отстой, зато уберемся подальше». И конечно, той ночью, когда они ускользнули вдвоем, идет дождь. Радио не работает – дурной знак. Они прижимаются друг к другу, «дворники» ходят по стеклу туда-сюда. Ее глаза мокры. Как и асфальт. Их губы встречаются – и БАХ! Лопнула шина! Занос – остановка. С ними все в порядке, ох, слава Богу. Они выкарабкиваются в безопасность; мимо проносятся машины. Но там осталось кольцо! Она бегом возвращается.
Полу… БЕРЕГИСЬ! Гудит сигнал. НЕТ! НЕТ! НЕТ! НЕТ! ХРУСТ, ТРЕСК, ИЗЛОМ, лязг обломков колесного колпака уступает божественно-грязному припеву:
Теперь я его ангел, ангел с хайвея
Машина внизу, одинока она
Теперь я его ангел, ангел с хайвея
О, знаю – как прежде, он любит меня
Я вытирал пот со своей хромированной груди женской прокладкой, и тут же заморгали сигналы на телефоне – поступили звонки. Первым был шеф-повар из закусочной «У Денни», он хотел лишь сообщить мне, какой я классный парень, и попросил поставить «Sex Beat» группы «Gun Club», посвятив это Йоланде, наглой официантке, которая динамит, а не дает.
Второй звонок – из Марина Дель Рей от бортпроводницы, она только что прилетела из Рио и хотела покайфовать под «Взгляд любви» Дасти Спрингфилд.
Пришлось объяснять: «Прости, детка. Эта – слишком веселенькая. У меня сегодня смертный поход». Она секунду подумала и попросила поставить «Sister Ray».
«Во, это ты в струю!» – сказал я и пожелал ей сладких снов.
«Beehives» уже изображали на инструментах аварию, а я ответил на третий звонок.
– Студия KRUF, – сказал я. – На линии говорящий мул Френсис.
– Ты мудак блевотный, – ответил он.
– Это что, на второй стороне альбома Пэт Кларк? Ну-ка, я проверю по каталогу.
– Какого хера ты там о себе думаешь, выблядок кривлючий? Как ты смеешь так опускать «Ангела с хайвея»? Эта песня – величайшее выражение правды души, – его голос смягчился – ну прямо Клинт Иствуд на шестые сутки без сна.
«Beehives» повторяли припев.
– Шутишь, что ли, приятель? – небрежно поинтересовался я. – Или так, или тебе надо урезать свою дозу ректальных свечек «Май Тай». Эта песня всегда была ошметком цинично-банального пюре, со дня выхода…
– Эта песня – моя душа, – с жаром сказал он. Потом: – Значит, так, дружище. Я знаю, где ты живешь. Знаю твой точный адрес.
– Эй-эй! – отозвался я с наигранным раздражением. – Не вздумай меня пугать, ты, дегенерат безмозглый. Не вздумай звонить мне в четыре утра только чтобы попугать. Я в этом городе кое-что значу, понимаешь, о чем я, да? Я вхожу в команду по боулингу «Чиф Гейтс», могу доказать – у меня есть оранжевая футболка…
– А если тебе язык оторвать и в задницу засунуть?
Я отключил его линию и принял очередное посвящение песни. Фигня это все. В мегаполисе психопатов кто-нибудь этакий то и дело выползает из-за фибролитовых стен, особенно между тремя и шестью утра. В такой разнообразной нации, как американцы, даже самый тактичный сатирик хоть на чью-нибудь мозоль, да наступит, это неизбежно. Просто невозможно не задеть хоть один дерьмовый идиотизм из тех, что для некоторых просто бесценны.
Я продолжал ставить песни о смерти до рассвета. Очевидно-прямолинейные «Tell Laura I Love Her», «Teen Angel», «Dead Man's Curve», группу «Death Cab For Cutie»; ставил иронично-ретроспективные или знаменующе-обрекающие: «Love Me Two Times», «I Don't Live Today», «Happiness Is A Warm Gun».
Я включил в подборку и такие песни, которые вроде бы не имели ничего общего со смертью, но для меня от них просто разило ею. «Sunshine And Lollipops»(так и вижу обугленные тела младенцев в дельте Меконга во Вьетнаме), «Someday We'll Be Together»(угу, например, когда оба помрем) и «Summertime Blues» в исполнении «Blue Cheer» (можно учуять запах паленых клеток мозга).
Ставить все, что захочется – это круто. В KRUF только я мог себе позволить такое. Дневные ди-джеи все были такие прилизанные – прямо MTV без картинок: одно время этот формат работал, а сейчас шел ко дну. Вот потому-то, придя в полное отчаяние, они обратились ко мне. У меня была самая большая ночная аудитория в Лос-Анджелесе. Но поставить меня на дневное время и связать списком «чего крутить», имело столько же смысла, сколько в программе «Доброе утро, Америка» предлагать Кейту Ричардсу вопросы, приготовленные для Дэвида Хартмана.
Об угрозе по телефону я и не думал, пока не ушел с радиостанции после шести. Шагая на парковку за зданием, где я оставил машину, я терзался предчувствием. Может, за вон той «барракудой» кто-нибудь прячется, скрючившись, с ножом в руке. Или я буду открывать машину – и раздастся голос «К-козел…», и я почувствую острую боль в почке. Но ничего не случилось.
Наверное, это было в основном из-за погоды – сухой, безветренной, давящей жары, наполнявшей ощущением неизбежности насилия. Она иссушала нервы, люди слишком много пили, дерьмовые фразы быстро приводили к колотым ранам. Погода бунта в Уоттсе, погода убийств Тэйт/Ла Бьянка; дни, когда соседи вызывают полицию, чтобы сообщить, что из дощатого сарайчика чем-то воняет. Так и ждешь увидеть кровь на асфальте, сверкающую в огнях мини-камер, толпу зрителей с пивом, парней без рубашек, девчонок в шортах.
Грузовики службы доставки ворчали на улицах мертвой кинолаборатории, пока я отпирал дверь своей машины – линкольна «континенталь» 1963 года: черного, убийственно блестящего, с откидным верхом (восстановлен – как новенький). Я сунул ключ в замок зажигания еще до того, как отрубилась сигнализация, завел мотор, поднял крышу и воткнул кассету ранних «Stones». «Вот и все», – неслось из динамиков, пока я выруливал в раздражающий утренний свет.
Выезжая вверх по Сансет, я все думал о том звонке. «Я знаю, где ты живешь. Знаю твой точный адрес». Это меня как раз не волновало. Если он отправится по адресу из телефонной книги, то приедет в увитый плющом коттедж в Бичвуд-каньоне, где три молоденькие девочки топлесс из приемной будут кидаться подушками там, где однажды мы с бывшей женой долго-долго играли в «гляделки». «Эта песня – моя душа». Что за причудливая драматичность. Точно крышу снесло. Еще бы обратился к пустой упаковке из-под «Фритос», как к Деве Марии.
И вдруг меня осенило. Пока я ждал зеленого на Ла Бри, я абсолютно точно понял, с кем говорил. Голос был знаком, знаком во многом. Я вспомнил этот голос – интервью в конце шестидесятых, может, это было интервью с Диком Кларком в программе «Америкэн бэндстэнд».
Помню, я тогда был удивлен и слегка разочарован. Это был голос отъявленного бабника, причем то ли идиотика, то ли просто туповатого. Если б я не знал, кто это, я бы, наверное, принял его за какого-нибудь придурка, неудачника. Почему-то от гения ждешь, что он должен быть весь такой культурный и красноречивый, вроде Орсона Уэллса или Джона Гилгуда.
А у Денниса Контрелла был голос маньяка. Возникало чувство, что он – что-то вроде сумасшедшего профессора, недоразвитый бедолага, разбирающийся в одном-единственном: музыке. Но вот тут никто с ним и рядом не стоял. Деннис Контрелл – Рихард Вагнер рок-музыки.
Был им, по крайней мере, до тех пор, пока все это не рухнуло в шестьдесят девятом. Он тогда удалился в пресловутое затворничество, закрылся от всех в помпезной и безвкусной цитадели где-то далеко за набережной Малибу. Последующие годы были покрыты пеленой противоречивых слухов и домыслов. Ходили рассказы о сумасшествии и вызванном наркотиками насилии, о чудесных исцелениях и восстановительной хирургии, о вендетте каждому, кто осмеливался вторгаться в святилище его извращенного мозга.
Все совпадало. «Эта песня – моя душа». Кто еще, кроме истинного создателя такого монументального бреда, мог бы верить в него всей душой?
Мне было не по себе, когда я припарковался на своем месте у мотеля «Тропикана» и заглушил мотор. Нормальный человек пропустил бы мимо ушей мою очевидно дружелюбную подколку. Но с другой стороны, нормальному и в голову не придет, что он вложил свою душу в поцарапанный виниловый диск с популярной когда-то песней вроде «Ангела с хайвея». Конечно, у него с мозгами могло быть так плохо, что он сейчас мог даже не помнить нанесенного мною оскорбления и перейти к новым и гораздо более страшным воображаемым обидам. Может, черкнуть ему кратенькое извинение, где написать правду: что я считаю его истинным и величайшим гением, что глубочайше привязан эмоционально к его музыке, что я уж точно не хотел ничего плохого? Да нет, к чему раздувать? Нечего будить собаку, если она и так не спит.
Я прошел мимо кофейни «Дьюк», где народ ждал открытия, чтобы позавтракать, и задержался на минутку – сказать «привет» Норрайн, симпатичной девятнадцатилетней еврейке-ковбойше, которая тоже жила в «Тропикане», подо мной, и пела в пост-панковской кантри-свинг группе «Decapitated Flicka». Она предложила позавтракать вместе, даром что уже висела на тощем пареньке, с которым явно провела ночь. Для меня это было бы очень кстати (мы с ней друг на друге катались, несколько раз «закидывались» на пару, хотя мой брэнд она явно терпеть не могла), но я отказался. Я был вымотан и хотел только выпить пива – лучше парочку – и поспать.
Я поднялся по наружной лестнице, покрытой зеленой ковровой дорожкой, в свою комнату на втором этаже, с видом на бассейн. Это было историческое в своем роде помещение. Говорили, что именно здесь «Ramones» устроили как-то ночную оргию. Треснутый стульчак на унитазе в желтостенном сортире? Так это Джим Моррисон вцеплялся в него, когда выблевывал свои крокодильи кишки, приятель. Бугристая двуспальная кровать? Именно на ней Патти Смит написала песню о Джиме Моррисоне, во всяком случае, так говорят. Еще здесь жила девица, которая сама по себе ничего не представляла, но к ней частенько захаживал Том Уэйтс, стрелял у нее сигареты, торчал в дверях и трепался с ней.
Я открыл окна, чтобы проветрить, вытащил «Coors» из маленького подыхающего холодильника и взглянул на свою фонотеку. Она занимала шесть коробок из-под молока. В ней было большинство лучших (и кое-что из худших) творений рока; для того, кто в этом разбирается, она представляла немалую ценность.
Линн не подойдет – именно она убила мой брак. Да нет, шучу. То, как эта история с Линн завершилась – само по себе причудливая эпопея в жанре психологического хоррора; может, когда-нибудь я продам ее на телевидение, пусть сделают сериал о сногсшибательной блондинке из колледжа «Вассар» и мужественном, мальчишески привлекательном ночном ди-джее, который хочет немногого – ставить записи Джо Текса и медленно, красиво заниматься любовью. Сначала все так чудесно: вихрь ухаживаний, в котором смешались душевные беседы, отличный секс и невероятное взаимопонимание. И только после медового месяца несчастный болван обнаруживает, что женился на безусловной шизофреничке – классический случай раздвоения личности, как в «Четырех лицах города Линн».
Конечно, собственно «Линн»: остроумная, интеллектуальная, чувственная трудоголичка – личность, которую он, по его мнению, знал. Но она может без всякого предупреждения переключиться на «Гвен», агрессивно-ярую поборницу феминизма: «К твоему сведению, ты, домогатель, «протекать» – это право женщины!». Но проходит совсем немного времени – и она заявляет о своем восхищении мужчинами вроде Алана Алда, которые «так чутки к женской стороне своей личности»; а потом перескакивает на «Джан», ненасытную блядь без малейшей склонности к «псевдочувственному дерьму», которая хочет лишь одного – чтобы Харви Кейтел поставил ее раком в стеклянной кабине лифта. Это бы как раз хорошо, но в самом разгаре этого дела она превращается в «Синтию», безнадежную романтичку, в чьем сердце живут только фильмы с Роком Хадсоном и чувствует, что ее «использовали», над ней «надругались», ее «в грош не ставят».
Он делает все, что в его силах, чтобы помочь Сивилле конференц-связи воссоединить осколки души, но все же он не Джоанн Вудвард.
В ту ночь, когда «Гвен» выгоняет его из дома с помощью пары здоровенных болторезов, он вынужден признать, что случай безнадежен; слезы «Синтии» на его груди; царапины от ногтей «Джан» на заднице; а «Линн» спокойно курит и смотрит фильм «Все, что позволяют небеса» (Рок Хадсон, Джейн Уайман, 1955 г.), равнодушно поглядывая, чья же возьмет.
Вскоре после этого, должен сознаться, моя фонотека стала для меня навязчивой идеей. И хотя у меня мелькала порой мысль, что она может заявить права на половину моей коллекции, я знал, что она считала ее вонючим пылесборником на полтонны никчемного культурного хлама. (Она любила исключительно музыку из фильмов: из «Психо» – для аэробики, из «Челюстей» – для занятий любовью.) Вот чего я боялся всерьез – что как-нибудь ночью она в приливе мстительной ярости, приправленной валиумом, уничтожит все – одну хрупкую пластинку за другой. Или того хуже – отдаст фонотеку целиком в «Гудвилл», где славненькая старушка из племени навахо, с браслетами на щиколотках, в момент толкнет моего бесценного Элвиса (студия «Sun Records», сорок пять оборотов) за жалкие двадцать центов.
Я бы выкрал свою коллекцию, забравшись в дом ночью, когда думал, что ее нет. Я уже отправился в последний поход, но тут из спальни послышались звуки, которые могла издавать только «Джан».
А сейчас, один в своей комнате мотеля «Тропикана», я пробежал пальцами по альбомам в истрепанных конвертах со стершимися надписями, пока не отыскал нужную пометку – Деннис Контрелл, 1964, «Грезы на впрыснутом топливе», группа «Stingrays». На пожелтевшем конверте участники группы толпились рядом с ярко-голубым шевроле, двухместным «корветтом» с окном «сплит» шестьдесят третьего года – четыре парня в тугих слаксах, облегающих рубашках и темных очках хмурились из-под сальных белокурых завитков, словно механики-недоумки – панки Молодежной Власти, готовые к отправке на завод Форда в Пико-Ривера или к передозу на Четвертое Июля. Именно так ушел из жизни похожий на мальчишку Бобби. Фрэнк и Билли тоже уже были на небесах. Джимми же сейчас был зомбаком христовым. Тем не менее ходили слухи, что он пристрастился нюхать газ.
Но все эти парни были на самом деле лишь фоном. Четыре блондинистых актера, сделанных «под Денниса» – бутафория, чтоб придать всей картине завершенность. На самом деле «Stingrays» – это была она, и только она. Жесткая, коричневатая, скользкая «змеиная кожа» в обтяжку; задница прижата к крылу машины – голубые глаза Шарлен смотрели в камеру взглядом, каким стекловолокно можно прожечь.
Это была такая девушка – можно было гордиться даже тем, что стыдишься ее – крутая куколка, шлюшка из рабочего класса, похотливая малолетка с порочными склонностями, несовершеннолетняя преступница с вишнево-красным ртом, с грандиозно-великолепными, суперскими буферами – чтобы добраться до них, можно было и хромую монахиню сбить с ног. Эта девушка опустилась, ее отовсюду выгнали, она залетела, и ей пришлось оставить школу; эта девушка напивалась, но не блевала из окна машины, ей не нужно было быть дома к одиннадцати, она не носила изящные белые перчатки, не любила свою лошадку, не водила «тандерберд», а ездила автобусом, она сидела на таблетках и не стала бы считать тебя извращенцем, если б ты полизал у нее, и не состроила бы козью морду, если б ты предложил ей отсосать у тебя. Она была дешевым ангелом-брюнеткой, о таких мечтают, когда дрочат – не из утонченных блондинок, на которых тебя стараются женить. Но сама она этого никогда не понимала. Ее чувства были глубокими, настоящими – она была девушкой, что влюбляется после первой же ночи, а после того, как ее послали, целых три года строит планы мести, подговаривая всех своих последующих парней из низов против тебя. Она мечтает рыдать над тобой «Милый, ох, милый, мне так жаль» – после того, как ты наконец истечешь кровью на автостоянке.
Я вынул из конверта полупрозрачный голубой виниловый диск; даже не глядя, я знал, какая песня будет первой и о чем она должна быть. Хотя хитов там было штук шесть, но только одна из них была для «Stingrays», так же, как это была лишь одна песня, способная взломать запертые на висячий замок двери моей души.
«Люби меня этой ночью» начиналась высоким синим приливом чистейшей игристой эйфории; музыка Контрелла вступала в свои права. Я почувствовал холодок, как бывало всегда, хотя за последние двадцать лет я слышал ее несколько тысяч раз. Из страха показаться сентиментальным я признавался в этом не всегда и не везде – но это была моя любимая вещь на все времена. Фактически я считал ее величайшей композицией, когда-либо созданной в рок-н-ролле.
Это действительно была невероятная песня, изумительная чистота продукции 1964 года. Как бы ни был банален Деннис до этого, в «Люби меня этой ночью» он превзошел самого себя, да и всех остальных. Безупречный синтез многослойного, великолепного студийного звука с плавными переходами – и нарастающий катарсис романтизма женской группы. И хотя фоном текли бархатные голоса черных девочек, реальным на этой записи был только один голос – Шарлен: непреклонный, суровый, на грани безумия.
Слова были дерьмовые, как и в большинстве песен Контрелла. Во всех говорилось об одном и том же, только чуть-чуть по-разному: люби меня сейчас, прямо сейчас, этой ночью, сейчас же, именно так, никаких завтра, никаких «на следующей неделе», никаких «после выпускного». Сейчас же! А все дело было в том, что вы ей верили. Она пела всерьез! Это не было позерством, она ничего из себя не строила. Она отдавала себя кому-то полностью, всецело, навсегда, и тем, кто хоть немного знали, кто, что и с кем, понимали – Деннису; хотя, конечно же, она пела для каждого, кто хоть раз любил, или прямо сейчас сходил с ума от любви, или и то, и другое сразу – сейчас же, немедленно, и никаких экивоков.
Я лег на кровать, закурил косячок гавайской травки и дал музыке переливаться сквозь меня. Это было как слушать саундтрек к самому любимому и очень личному фильму. Будто я явился к Деннису Контреллу уже на стадии монтажа, где-нибудь через полгода после завершения съемочных работ и попросил его написать музыку, которая каким-то образом воплотит всю наивную романтику чувств, которую не выразить плоскими невнятными диалогами, что ведут между собой подростки. И на эту просьбу он создал «Stingrays». И настолько превзошел мои пожелания, что музыка затопила весь этот фильм волнами радости, пронизав собой все мирское, преобразовав каждую заурядную сцену в шедевр киноискусства. Обычная высшая школа с видом на Тихий океан превратилась в восхитительную картину на экране: бриллиантово-синее море, холмы покрыты блестящей переливчатой зеленью. Красный цвет настолько ярок, что приходится приглушать его черным – иначе кровью плеснет с экрана, с «техниколоровской» цветной пленки.
Как и положено, фильм начинается с панорамного вида. Камера проходит по большой аудитории, показывая ее целиком, и останавливается на актрисе, стоящей в дверях – первый день занятий в сентябре 1963 г. Девушка опоздала, она тяжело дышит, к груди крепко прижаты книги – новенькие обложки «Средняя школа Палос Вердес» едва ли не блестят. Высокие груди под тонкой розовой блузкой. Угольно-черная юбка туго обтягивает бедра как у Ким Новак. Но ее глаза, ее кожа – у оператора перехватывает дыхание и, разумеется, он запарывает дубль.
Глаза – бледно-голубой металлик, сияющий искусственный цвет, который на заводах «Дженерал Моторс» в Детройте называют «фосфоресцирующий синий», завораживающая химическая синева, немедленно вызывающая зависимость, что должна начаться с украденного блаженства, а закончиться – парализующим передозом и смертью. Противозаконная, нечестивая голубизна, бодрящая и опустошительная, она идеально подходит к коже, на которую можно смотреть только в ошеломленном трепете.
Молочно-белая кожа чуть подкрашена румянцем. Чистая, безупречная кожа, светящаяся так, что больно смотреть; кожа кинозвезды – такая бывает только в фантазиях, в навязчивых мыслях, в невыразимых, эротически-мучительных желаниях одиночества. Кожа, что вызывает бешенство и зависть лишь тем, что осмеливается существовать в реальном мире.
Ее глаза, ее кожа, изумительная чистая прелесть ее лица. Только волосы – обыкновенная дешевка. Черные – возможно в естественном состоянии – мягкие и блестящие. Но сейчас они взбиты вверх – жесткие и вульгарные, они собраны в агрессивный пук «пошло все в жопу». Залакированный ангел с равнинных трасс, а не девушка из рекламы шампуня «Брек».
– Ваше имя? – спрашивает жабоподобная учительница биологии.
– Черил Рэмптон, – застенчиво произносит она вишнево-ярким ртом. Невероятным, интеллигентным ртом. Ртом «белого отребья» из низших классов. Изысканным, аристократическим ртом. Жарким, непристойным ртом юной Энн-Маргрет.
Божественным ртом «люби-меня-вечно».
За моей спиной кто-то из ребят сдавленно хихикает. Я думаю, это просто из-за того, что она опоздала. Мое сердце колотится, словно пойманная колибри в оконное стекло.
Две недели спустя. Играет музыка. Ребята – по одну сторону физкультурного зала, девушки – по другую. Учительница – старая дева – сложив руки на груди, внимательно наблюдает за теми и другими. «Chiffons» поют «One Fine Day», а я иду через зал, чтобы пригласить ее. Она стоит спиной, болтает с подружками. Не спеша оборачивается, когда они говорят ей, что я приближаюсь. Не спеша оборачивается – и у меня перехватывает дыхание. Наверное, мне все же удается выдавить слово «Потанцуем?».
Потому что следующее, что я помню – мы медленно двигаемся под «The Ronettes», песню «Baby, I Love You».
Бесцельно перемещаюсь, ряды скамеек сменяются ярким солнечным светом. Ее грудь прижимаются к моей, мой подбородок мягко касается ее шеи – невыносимое наслаждение. Солнечное сплетение словно взрывается, и желтые бабочки, трепеща, проносятся сквозь сердце, как искры. Ее бедра касаются моих. Член стоит, огромный и твердый, как у жеребца, толчками бьется в ткань белых брюк. Полосатая рубашка у меня навыпуск, вот как раз на такой случай, чтобы видно не было. Я строю каменную рожу игрока в покер еще до того, как музыка заканчивается. Если она и догадалась, то виду не подает. Я судорожно улыбаюсь и благодарю ее за танец.
Возвращаюсь к ребятам – и тут орет звонок, возвещая, что перерыв окончен. Я еще не в себе, словно получил по башке. Лишь спустя секунду я замечаю, что несколько ребят фыркают, поглядывая на меня. Доходит до меня не сразу.
– Слышь, приятель! Она об тебя ну прямо вся обтерлась.
– Ты бы, блин, от нее подальше держался, парень. И пенициллинчиком уколись.
– Вы это о чем? – я действительно ничего не понимаю.
Парень, которого я позже узнаю и возненавижу, по имени Билл Холтнер, зло смотрит на меня.
– Не допер, что ли, вахлак? – его кривые зубы в пятнах никотина. Светлые вьющиеся волосы засалены. – Да она самая беспросветная блядь во всей Южной Калифорнии. Черт, парень, она дает всем, кто ходит на задних лапах, лишь бы захотели.
Мне хочется вырвать ему язык, но вокруг толпится свора гогочущих гиен, и все они на его стороне, так что я всего лишь взрываюсь бешенством и смущением. По крайней мере, пятно на моих штанах никто не заметил.
Я еще услышу обо всем в последующие дни. Пресловутая Черил Рэмптон.

Инжектором втиснутые сны - Бейкер Джеймс Роберт => читать онлайн книгу далее

Комментарии к книге Инжектором втиснутые сны на этом сайте не предусмотрены.
Было бы прекрасно, чтобы книга Инжектором втиснутые сны автора Бейкер Джеймс Роберт придется вам по вкусу!
Если так окажется, то можете порекомендовать книгу Инжектором втиснутые сны своим друзьям, установив ссылку на данную страницу с произведением Бейкер Джеймс Роберт - Инжектором втиснутые сны.
Возможно, что после прочтения книги Инжектором втиснутые сны вы захотите почитать и другие книги Бейкер Джеймс Роберт. Для этого зайдите на страницу писателя Бейкер Джеймс Роберт - возможно там есть еще книги, которые вас заинтересуют.
Если вы хотите узнать больше о книге Инжектором втиснутые сны, то воспользуйтесь поисковой системой или Википедией.
Биографии автора Бейкер Джеймс Роберт, написавшего книгу Инжектором втиснутые сны, на данном сайте нет.
Ключевые слова страницы: Инжектором втиснутые сны; Бейкер Джеймс Роберт, скачать, читать, книга, произведение, электронная, онлайн и бесплатно